Поиск     Статистика     Список пользователей     Форумы     Календари     Альбомы     Цитаты     Язык
Вы вошли, как гость. ( войти | зарегистрироваться )

Случайная цитата: «Прежде чем стрелять, набей колчан свой стрелами» - арабская пословица
- (Добавлено: Rexus)


C.С. R. Whittaker Why did the Frontiers stop where They did?
Модераторы: Spiridonov

Предыдущая тема :: Следущая тема
       Основные форумы -> Tormenta et machinae Формат сообщения 
 
Алексей Козленко
Отправлено 13/5/2013 21:47 (#127898 - в ответ на #127431)
Тема: Wheeler_Methodological Limits and the Mirage of Roman Strategy


Praefectus

Сообщений: 675
500100252525
Эдвард Люттвак в работе по римской стратегии (The Grand Strategy ojthe Roman Empire, Baltimore, 1976) выделил три этапа ее развития. 1) Период Юлиев-Клавдиев предусматривает размещение легионов во временных лагерях в готовности к наступательным операциям, вдоль границы находится буферный пояс зависимых царств. 2) На втором этапе Флавии перешли к аннексии буферных царств, разместили легионы вдоль границы в постоянных лагерях и создали оборонительный барьер в Европе для защиты от угроз низкой интенсивности. 3) В эпоху Поздней империи ведется оборона в глубину с выделением мобильных полевых армий в качестве резерва.
Работа спровоцировала горячую дискуссию сразу в двух различных направлениях: с одной стороны на нее обрушились историки классики, признающие лишь индивидуальные действия и персональные мотивы, с другой стороны представители школы Анналов и историки марксистского направления, тяготеющие к социо-экономическим интерпретациям. Их реакция часто оказывалась чрезмерно эмоциональной и напоминала враждебное отношение немецкой академической элиты к Гансу Дельбрюку (с.7-8).
С 1989 г. хор критиков Люттвака усилился публикацией работ C.R. Whittaker, B. Issak, A. Ferrill. В то время как Феррилл выступил в качестве традиционалиста, с оговорками разделявшего взгляды Люттвака, Уиттакер и Айзек заняли радикальные позиции, отрицая возможность существования у римлян стратегии, демаркацию римской границы и внешнюю угрозу провинциям. Согласно Уиттакеру, граница являлась областью социального, экономического и культурного взаимодействия между римлянами и варварами. Айзек переориентирует исследование римской армии с ее оборонительной функции на роль в качестве оккупационных сил, которые служили лишь интересам правящей элиты (с.9).
Цель автора выявить академические основания, на которых построены эти работы, а также осветить проблему римской стратегии в новейшей литературе.
Поскольку ни Айзек, ни Уиттакер не дали адекватного определения стратегии, использоваться будет определение, предложенное Полом Кеннеди: общая совокупность притязаний - политических, экономических и военных – государства, стремящегося реализовать свои долговременные интересов, включая постановку целей и способов их достижения, дипломатию, национальную мораль и политическую культуру, как в военной, так и в гражданской сфере (P. Kennedy, "Grand Strategy in War and Peace: Toward a Broader Definiton," in Kennedy, Grand Strategies in War and Peace,, ix, 4-5). Можем ли мы рассуждать о римской стратегии после атак, предпринятых Уиттакером и Айзеком и соответствует ли римская стратегия этим критериям? (с.10).
Хотя тема злоупотреблений римской армии против гражданского населения в мирное время и является относительно новой, Айзек представляет дело так, будто рациональная пограничная политика, связанная с обороной от внешнего врага, несовместима с осуществлением контроля на завоеванных территориях. Или одно, или другое. Если парфяно-персидская угроза является иллюзорной, а римские военачальники развязывали на Востоке войны лишь во имя славы императора или во имя добычи, оборонительные функции войск, размещенных в приграничных укреплениях, оказываются под сомнением. Римляне мыслили географию скорее в понятиях народонаселения, нежели территорий, поэтому они не стремились обозначить границу линией, прочерченной на песке. Следовательно, границу должны обозначать укрепления, однако сами по себе археологические остатки построек не в состоянии прояснить их функции. Между тем, восточные легионы обычно размещались в городах в глубине провинций, соответственно, укрепления, которые мы обнаруживаем в приграничной территории, не являлись пограничным барьером, поскольку их цепь было несложно преодолеть, а предназначались для защиты путей коммуникации, для размещения солдат, присматривающих за порядком на внутренней подконтрольной территории, или вообще представляли собой не военные структуры, а караван-сараи или постоялые дворы для путешественников. В итоге, Айзек не видит оснований для доказательства существования целенаправленной «большой стратегии», вообще какой бы то ни было стратегии или даже оборонительного мышления. Несовершенство географических знаний, отсутствие генерального штаба и даже профессионального офицерского класса означает невозможность использования стратегии на практике. Все зависело от воли конкретных правителей.
В отличие от Айзека, Уиттакер считает римский лимес реальностью, но в его представлениях граница по Рейну и Дунаю не являлась линейным барьером, в этом смысле граница скорее является современным мифом, поскольку римская дипломатия, военная власть и экономические связи простирались далеко за реку, в глубину Центральной Европы. Здесь находилось обширное предполье империи, зона смешанного населения и процессов ассимиляции и взаимного влияния. Сама линия границы не имеет для него большого значения, поскольку не определялась ни стратегическими, ни политическими соображениями, хотя идеологическая роль здесь имела значение в плане ограничения пространства, находящегося под государственным контролем. Граница являлась производной от использования государством власти посредством осуществления социального и экономического контроля, но при этом часто разделяли экономически и культурно гомогенные группы. Вал Адриана в Британии и ров с палисадом в юго-западной Германии не являлись оборонительным барьером, но, по убеждению автора, предназначались для осуществления наблюдения за передвижением населения в приграничной области, чтобы облегчить сбор налогов и контроль за контактами искусственно разделенных друг с другом людей. Здесь не было места для стратегии, поскольку миролюбивые варвары не представляли особой угрозы. В то же время торговля способствовала экономическим связям и культурному симбиозу римлян и варваров, стимулировала накопление богатства и ускоряла процесс социальной дифференциации в варварской среде, создавала группы элиты, которые перенимали образ жизни римского правящего класса (с.11-12).
Радикальный ревизионизм Уиттакера и Айзека являются результатом новых академических трендов, а именно – демилитаризации пограничных исследований под влиянием новой или социальной археологии и школы Анналов. Отрицание позитивистских установок на установление конкретных фактов, в пользу системных построений с разработкой сложных схем экономических, социальных, культурных и политических связей, рассматриваемых в перспективе «снизу - вверх» (с.13-14).
Этот подход к античной истории начался в 1973 г., когда М. Финли собрался освободить историю античной экономики от капиталистических концепций. Ф. Миллар использовал ту же технику в своем фундаментальном исследовании римских императоров, затем его ученик Дж. Кэмпбелл защитил диссертацию по императорам и армии (с.17).
Айзек открыто заявляет о своей принадлежности к современным редукционистам, имея в виду прежде всего работу Финли по античной экономике. Он части использует источники тенденциозно, прежде всего это относится к двум фрагментам из Диона, где тот говорит о жажде славы, как об основных мотивах парфянских войн у Траяна и Септимия Севера (Dio Cass., 68, 17, 1; 75, 1, 1). Рациональные мотивы он игнорирует (с.18).
Айзек также использует Иосифа Флавия, прежде всего речь Агриппы II, чтобы доказать, что римская армия в провинциях занята контролем над местным населением, а парфяне не представляют угрозы римской власти. При этом он не обращает внимания на контекст речи, в которой царь уговаривает евреев не поднимать восстание, обращая их внимание на колоссальное превосходство римских сил над их собственными (с.19).
Вслед за Милларом и Кэмпбеллом Айзек отрицает существование у римлян класса профессиональных военных, viri militares. С его точки зрения, римские военачальники были любителями. В условиях отсутствия постоянных институтов и людей, принимающих ключевые политические решения, для стратегии не остается места (с.20).
Стратегия, как ее представляют современные исследователи, – это военное планирование и осуществление операций, это определение восходит к работе Paul Gedeon Joly de Maizeroy Theorie de la guerre (1777) и вдохновлено названием византийского трактата Маврикия. До этого времени, т.е. до конца 18 в., или, по крайней мере до Макиавелли, стратегии не было.
Соответственно, в античных военных трактатах мы не находим стратегию в смысле «анализа геополитической ситуации» или «сценариев планирования операций». Античные военные трактаты остаются в рамках жанра «технического руководства» и не идут далее проблем обучения, тренировки и построения войск, строительства военных машин или разбивки лагеря (с.22). Геополитический подход к военной политике, который редукционисты и определяют в качестве стратегии, с их точки зрения начинается лишь со специализаций типов врагов в византийскую эпоху. Эта практика контрастирует с абстрактными «врагами» греко-римских военных трактатов.
Между тем, война в доиндустриальную эпоху является сложным предприятием и если римляне и греки не описывали стратегию в современном понимании слова в трактатах, это еще не означает отсутствие стратегического мышления, также как отсутствие концепций дипломатии и внешней политики не означает их отсутствиях этих явлений в античности (с.23).
Разделение между политической, этнической, географической и военной границами является новейшим изобретением. Политики в качестве линий демаркации отдают предпочтение рекам и горам, несмотря на то, что те проходят поперек географического или этнического разделения. Цезарь создал фиктивную границу по Рейну между Галлией и Германией (S. L. Dyson, The Creation of the Roman Frontier (Princeton, 1985), 173, 276-77; Whittaker, FrontiZres, 34-38; "Trade," 111-12;), верхний Евфрат также разделял народы, говорившие по-армянски по обоим его берегам (E. L. Wheeler, "Rethinking the Upper Euphrates Frontier: Where Was the Western Border of Armenia?" // Maxfield and Dobson, Roman Frontier Studies 1989, 505-11. Isaac (15, 28) рассматривает границу по верхнему Евфрату как результат соглашения с парфянами Суллы, Лукулла и Помпея, ни одно из этих соглашений так и не было ратифицировано сенатом). Безотносительно к тому, являются ли эти натуральные препятствия «естественными границами» или нет, способность германцев, даков, сарматов их форсировать, лишала римлян особых преимуществ при проведении границ по берегам рек (с. 24).
У римлян не было ментальности «Линии Мажино» и при необходимости они предпочитали превентивные удары по врагу на его собственной территории. Уиттакер отрицает выдвинутую А. Альфельди концепцию «морального барьера» между римским миром и варварами (A. Alfoldi, "Die ethische Grenzscheide am romischen Limes," Schweizer Beitrage zur allgemeinen Geschichte 8 (1950): 37-50, and "The Moral Frontier on Rhine and Danube," in Congress of Roman Frontier Studies, 1949 (Durham, 1952), 1-16)). Перефразируя Дайсона (р.278), согласно данной точке зрения «варвары являлись лишь материалом для завоевания».
Разделение Уиттакером между border (пределы административной власти или военной защиты) и frontier (маргинальная территория на периферии государства, на которой проживает население различного происхождения и культуры), концепция предполья империи, находившегося под римским контролем, но не под римской защитой, не слишком много прибавляет к пониманию проблемы римской границы (с.25).
Концепция естественной границы прозвучала впервые после II Афганской войны (1878 - 1880) в контексте дискуссий о том, где следует прочертить границу Индии. Линия Кабул – Газни – Кандагар могла быть встроена в существующую систему железнодородного сообщения и потому рассматривалась как оптимальный рубеж обороны против русских орд из Центральной Азии. Эта линия границы так никогда и не была установлена вплоть до русско-английского соглашения 1907 г. К сожалению, эта концепция викторианской эпохи нашла отражение в Cambridge Ancient History применительно к организации восточной границы при Флавиях (J.G.C. Anderson, "The Eastern Frontier from Tiberius to Nero," CAH 10 (1934): 780), а также в представлениях Р. Сайма (хотя сам термин «естественная граница» не был упомянут) о германской политике Августа, будто бы определенных его стремлением провести границу по Эльбе и Дунаю (линия Гамбург – Лейпциг, Прага - Вена) (R. Syme, "The Northern Frontiers under Augustus," CAH 10: 353). В этом качестве термин «естественная граница» стал легкой мишенью для Уиттакера и Айзека в качестве символа рациональной политики и стратегии (Whittaker, Frontiеres, 26, 41; Isaac, Limits of Empire, 394) (с.26).
Термин лимес вначале фигурировал лишь в словарях агрименсоров, но с Т. Моммзена приобрел смысл «укрепленная граница империи». Анализируя словоупотребление источников Дж. Форни и Б. Айзек независимо друг от друга пришли к сходным выводам. Лимес, продолжая обозначать границу, в 1 в. н.э. приобрел также смысл «дорога», точнее «военная дорога», перпендикулярная линии границы, необходимая для вывода войск на территорию противника. С 4 в. он стал означать также пограничный район под командованием дукса (Forni, 272-94, рецензия на статью "Limes," in E. De Ruggerio, ed., Diсionario Epigrafico (Rome, 1959-62), 4: 1074-1281; Isaac, Limits of Empire, 408-9 and "The Meaning of the Terms Limes and Limitanei," JRS 78 (1988): 125-38, 146). Далее начинаются расхождения. Для Форни «лимес» может быть связан с укреплениями, хотя первоначальный смысл этого слова включает комбинацию дорог, дорожных сетей и войск (Forni, 282-84, citing Tacitus, Agricola, 41.2, Germania, 29.3; Historia Augusta, Hadrian, 12.6;cf. Forni, 286). Айзек стремится отделить этот термин от всяких ассоциаций с обороной, поскольку в источниках лимес напрямую не связан с военными структурами. Значение «политическая граница» также не подходит, милевые столбы обозначали границы провинций, но никто ни один не показывал, где оканчивалась Империя. Римляне мыслили скорее в категориях народов, нежели территорий, даже географические карты поздней империи, Певтингеровы таблицы и Expositio totius mundi не обозначали границу империи. Римское военное присутствие наблюдалось далеко за пределами предполагаемой линии границы, т.н. лимес должен был являться линией коммуникаций, а не защиты (Isaac, 3, 103, 159, 171, 395-98; также Millar, 351-52; R. Moynihan, "Geographical Mythology and Roman Imperial Ideology," // R. Winkes, ed., The Age ofAugustus (Providence/Louvain, 1985), 153. Против Ferrill, Roman Imperial Grand Strategy, 20) (с.27).
Хотя Айзек отрицает за лимесом значение «пограничные укрепления», источники его опровергают. Форни (р. 282-84) цитирует в этом значении Tacitus, Agricola, 41.2, Germania, 29.3; Historia Augusta, Hadrian, 12.6, кроме того Latin Panegyrics, 6(7).11.5; ILS 724; Ammianus Мarcellinus, 23.5.2. Заслуживает внимания греческая надпись 1 в., обозначающая территорию Декуматских полей как chоras [hyp]erlimitanes, т.е. по ту сторону лимеса. Греческое limiton, производное от латинского limes, вплоть до периода Поздней империи встречается редко. Айзек также игнорирует греческие источники эпохи империи, где слово лимес не упомянуто, но концепция лимеса сформулирована достаточно четко. Aristides, To Rome, 80-84; Herodian 2.11.5; cf. Appian, Roman History, preface 7 at end (not discussed in this context by Isaac); Аnon. De rebus bellicis, 6.1-3 (с.28).
Более того, римляне на самом деле размечали границы своей империи. Текст Tabula Siarensis воздает почести Германику за разметку восточной границы Римской империи по г. Аман в Сирии западнее Евфрата. Плиний сообщает, что Помпей провел границу с парфянами по р. Орур восточнее Евфрата (NH, 6.120). Акцентируемая источниками функция Вала Адриана состояла в том, чтобы отделить земли римлян от варваров. (SHA Hadr., 11, 2) (с.29).
Клиентские царства считались частью империи, но не были интегрированы в провинциальную систему. Римляне не видели проблем в том, чтобы проводить агрессивную политику за пределами границ империи, но это не означало, что они не размечали границ или не имели концепции обороны. Различение между Римской империей в узком смысле (области под прямым управлением) и в широком смысле (включая территории клиентских царств и зоны влияния) имеет больше смысла, чем отрицание границ как таковых (с.30).
Восток представлял особую проблему для римлян, поскольку лишь здесь они имели равного себе противника. Айзек считает, что Парфия не представляла угрозы для Рима и лишь с появлением персов на востоке начались проблемы (с.15 – 53, 219 - 68). Идея об отсутствии угрозы со стороны парфян не выдерживает критики (Tac. Ann., 6.31.1; Dio, 59.27.3; персы: Dio, 80.3; Herod., 6.2.2-7; Julian, Orations, 1.27A-B; Amm. Marc., 17.5.5-6) (с.31).
Айзек приписывает Веспасиану воинственные намерения в отношении Парфии, но передвижение легионов к верхнему Евфрату обусловлено было также и другими потребностями. Прежде на территории Малой Азии не было легионов, поскольку ее защищали войска про-римского царя Армении. С уходом Армении к парфянам возникали проблемы организации обороны огромных территорий (с.33).
Айзек никогда не задается вопросом, почему парфяне не развивали своих успехов. (Прим.103. Дион объясняет неудачу парфян к западу от Евфрата отсутствием системы подготовки и снабжения и непривычным ландшафтом (Dio Cass., 40.15.5-6). Ландшафт как объяснение неудачи римского продвижения в Центральной Европе и на Ближнем Востоке фигурирует у Luttwak, 45-46; Mann (supra n. 3), 510-11 and (supra n. 4) 177-78; cf. Traina, "Aspettando i barbari," 255-56, 259, 265-75.). Между тем, существует хорошее объяснение: не развивали наступления потому что не хотели наступать. Парфяне идеально иллюстрируют концепцию Фукидида, в соответствии с которой империи или осуществляют экспансию, или гибнут (Thuc., 6.18.3-4, 6-7). Уже с I в. до н.э. они столкнулись с внутренними проблемами и постоянно страдали от восстаний и узурпаций. Римляне искуссно играли на этой их слабости, поддерживая одних претендентов против других. Хотя Сассаниды обладали лучшей военной организацией, но у них также были свои проблемы в лице кочевников, нападавших на них с севера (с.34).
Римляне после битвы при Каррах и парфянского вторжения 40 г. до н.э. имели все основания их опасаться, а после перенесли свои страхи на Сасанидов. Страх перед противником как основание для политики имеет место уже у Фукидида (1, 23, 6). Кто знает, сколько миллиардов начиная с 1950 г. было потрачено на предотвращение угрозы ядерной войны? Между тем, едва ли стоит отрицать существование угрозы лишь на том основании, что эта угроза так ни разу и не реализовалась (с.35).
Между тем, по Айзеку выходит, что раз парфянской угрозы не существовало, римская армия на всем пространстве южнее Тавра являлась инструментом вымогательства и шантажа местного населения (с.36).
Этот подход он развивает на примере Иудеи, но сталкивается с проблемами, когда пытается распространить его на Аравию и Сирию. Чтобы доказать этот тезис ему приходится закрывать глаза на угрозу со стороны кочевников и объяснять римское продвижение в пустыню исключительно беспокойством за прибыльность караванных маршрутов (с.37).
Более важно в этом плане видение Айзеком Восточного лимеса и римских фортов. Маршруты парфянских и персидских вторжений в Малую Азию и Сирию ограничивались долиной Евфрата, географические условия диктовали римлянам тот же путь вторжения к парфянской столице Ктесифону. Учитывая ограничения возможного маршрута для продвижения больших армий, потребности в защите периметра границы не было и римские войска размещались вдоль крупнейших линий коммуникаций.
Значение римской оккупации Месопотамии очевидно из отсутствия укреплений на территории Каппадокии, становившейся при этом внутренней территорией.
Южная Сирия и Аравия представляют проблему другого рода. Пустыня прикрывала их от вторжения крупных армий, но нападения кочевников со стороны пустыни были весьма чувствительны. Люттвак рассматривает границу Аравии как воплощение концепции обороны в глубину, которую он затем распространяет на всю Римскую империю в целом (Luttwak, 159-90). Манн сурово критикует концепцию обороны в глубину Люттвака как парадигму для поздней империи, но признает ее применительно к Галлии, Сирии и Аравии (Mann, 180 – 81). Уиттакер (88) и Феррилл (72 - 73) в целом принимают концепцию, но критикуют ее за неэффективность(с.38).
Айзек, критикуя основания концепции, отрицает не только ее существование в целом, но и концепцию обороны как таковую (Isaac, 186 – 188). Арабы с его точки зрения, как и парфяне и персы, не представляли угрозы для римлян. При этом его собственные аргументы находятся в некотором противоречии. Хотя он считает, что расположение гарнизонов в глубине провинции является результатом их использования для полицейских функций, их выход на линию границы, тем не менее, он отказывается рассматривать в связи с необходимостью обороны. Форты, если они непонятно что охраняют, нужны, следовательно, для защиты линий коммуникаций, а их гарнизоны для полицейской службы. Или это вовсе не форты, а каван-сараи для путников (Isaac, 6-7,33, 54-55,94-95, 101, 103, 159, 171, 184, 207-8. I). (с.39).
Notitia Dignitatum ок. 395 г. свидетельсвует о размещении основной части войск на границе и вблизи нее в узлах основных маршрутов коммуникации, не в глубине провинции. Количество войск непропорционально велико для выполнения полицейских функций (с.40).
Люттвак приуменьшает тактическое значение фортов, указывая, что «у римлян не было ментальности линии Мажино» (Luttwak, 61-71,134-35; cf. Isaac, 6-7,103,159,186-87,207-8,417-18.). Айзек настойчиво отрицает оборонительную функцию позднеримских фортов вообще. Структуры, именуемые в документах praesidia или castra, особенно если они размещались в глубине провинций, могли иметь гражданские функции, или даже являться дорожными станциями (mansions). Дворец Диоклетиана в Сплите и стены Кремля в Москве являются примерами использования военной архитектуры для невоенных целей (Isaac 172-208). Между тем, Кремль – бывшая крепость. Любимый пример Айзека, рассказ Прокопия о строительстве форта на Синае, который «защищает Палестину от сарацин» (Procop. Aed., 5.8.9; Isaac, 94-95,375.) есть не что иное, как игнорирование культурного контекста, в котором создавался источник (с.41).
Верх страницы Низ страницы



Перейти на форум :
Искать на этом форуме
Версия для печати
Отправить ссылку на e-mail
zorich books


(Удалить все cookies этого сайта)
Работает MegaBBS ASP Forum Software
© 2002-2017 PD9 Software